Дунай
Дунай: река империй (глава из книги)

   Украинские автотранспортные предприятия закупили в Испании большую партию подержанных междугородных автобусов. Эти машины разъезжают по бессарабским маршрутам, не снимая иберийской униформы. На перекрестке дорог с указателем на деревню Утконосивка я увидел рейс с опознавательными знаками компании Gonzalo de Reina, а на измаильском автовокзале дожидался пассажиров el autobús с надписью Trujillo. Мне кастильского шика не досталось: путь в украинскую столицу старообрядчества Вилково пришлось проделать в раздолбанном “Икарусе”, и это тряское путешествие на три часа вернуло меня в юность. Под пение Жени Белоусова и “Ласкового мая” автобус то летел, то тащился по дорогам местного значения, асфальт которых не латан, поди, с той самой поры, когда советская электропопса слыла горячей новинкой музыкального рынка.
   В этой непростой дороге я пытался освежить знания о том, куда направляюсь, изучая книжку “Вилково: город в дельте Дуная”. “Вилково красиво, – решительно приступают к делу авторы.– Вода, зелень и белоснежные домики, став его сутью, сделали облик города интимно-прекрасным. Здесь чувствуешь себя частью мудрого мира. Здесь видишь: плоды трудов тяжких одаривают красотой”. В туристических проспектах Вилково характеризуют еще пафоснее, называют “украинской Венецией” с прямым намеком на то, что протянувшиеся вместо некоторых улиц городка широкие канавы с дунайской водой – родные братья canali di Venezia. Ту же линию сравнений, которой возмутятся и в Пассау, продолжает двухэтажная гостиница “Вилковская Венеция”, под которую ловко перестроено бывшее здание дома быта. Скажу прямо: такие параллели оправданны разве что для цвета воды, и в Лагуне, и в Дунае почти одинаково зеленовато-мутной. Но это не значит, что Вилкову, основанному староверами в 1746 году под названием Липованское (как гласит предание, в устье реки, теперь отодвинувшемся на два десятка километров от морской линии из-за продвижения дельты), нечем гордиться. Насчет “мудрого мира” и “тяжких трудов” сочинители краеведческой книги, пожалуй, правы. Да и выспренность их объяснима: если ты не влюблен в землю, на которой родился,– какой бы она ни была – тогда нечего на этой земле и жить.
   Памятник вилковскому древлеправославному, легко несущему от бронзовой перволодки тяжкий крест, таится под сенью ив и акаций на берегу Килийского гирла Дуная. Но, фигурально говоря, берег реки в Вилкове едва ли не повсюду: старые кварталы города прорезаны сетью естественных и рукотворных (такие называют здесь ериками) каналов. Кое-какие из этих каналов не чищены, да и весь город не может похвастаться благоустроенностью в том смысле, какой вкладывают в это понятие в странах дунайского верховья. Если где чисто, то бедненько, если где зажиточно, то за забором, между которым и протокой уложен узкий дощатый тротуар, кладка. Главный речной проспект Вилкова именуется Белгородским каналом, основной транспорт Вилкова – моторные или весельные лодки. Весло смешно называется на староверском наречии “бабайка”, еловые лодки с высокими носами и низкими бортами, разрезающие, а не раздвигающие волну (“чтобы не тянула воду”), разных типов и размеров, строят здесь по древним правилам специальные мастера, равных которым, понятно, не сыскать и на верфи в Венеции.
   В отличие от Измаила Вилкову, даже будь на то желание его жителей, от реки не отвернуться, потому что Вилково фактически и есть сама река. Дунай разделился здесь на многочисленные рукава, раздробил землю на сотни больших и маленьких островов да еще намывает новые, наступая на восток. Килийская дельта (ниже Вилкова) – самая молодая часть устья Дуная, она начала складываться около четырехсот лет назад, двигается и мельчится до сих пор. Вот песчаная коса Новая Земля в самом дальнем углу дунайских владений Украины: она вспучилась на поверхности моря в трех километрах от острова Лебединка на памяти нынешних сорокалетних и ежегодно прирастает сотней метров песчаных пляжей, на которых гнездятся чайки-хохотуньи. Даже ихтиологи, чтобы не пугать птиц, приезжают на этот клочок суши, который когда-нибудь соединится с материком, только раз в сезон. Килийскую дельту продают туристам еще и как “самую молодую территорию Европы”, с чем как раз не поспоришь. И территорию самую далекую: почти сразу за Вилковом, там, где Дунай впадает в Черное море, заканчивается любая земля вообще.
   Приезжему вряд ли дано понять, в какой степени вилковское староверчество сегодня – этнографическая приманка для гостей, в какой – местная легенда, дань традиции, а в какой – высокая духовность. Службы в двух из трех городских храмов проходят по старому обряду, прохожие приветствуют знакомых уважительным “Бог на помощь”, даже молодые женщины часто носят глухие одноцветные платки, многие мужчины – с бородами. Впрочем, и я с бородой, а первый за день пьяный вилковский бородач повстречался мне уже в семь сорок пять утра. Наша интеллектуальная беседа произошла на мостках, где я дожидался лодки для поездки на нулевой дунайский километр. В ходе общения выяснилось, что в таком месте, как Вилково, – хоть по старому, хоть по новому обряду – не пить невозможно, даже глупо: на плодородном речном иле произрастает виноград уникального сорта “новак”, из которого в каждом домохозяйстве производят вроде бы легкое, но на поверку ох какое коварное вино. Этого чудесного напитка, ценою в грош за объемистую пластиковую бутыль, в Вилкове ненамного меньше, чем воды в Дунае. Прощаясь, местные жители якобы даже говорят друг другу (или, может, раньше говорили): “Спаси Христос за хлеб, за соль, за стаканчик вина!”
   Некоторые мои знакомые, бывавшие в Вилкове, утверждают, что почувствовали здесь особенную мощную энергетику, как в горах Тибета или в деревнях Русского Севера. Я верю своим знакомым, но знаю, что такие ощущения – чаще всего отражение собственного состояния: что ищешь, то и обрящешь. Даже в магической дельте Дуная вера столь тесно сплетена с неверием, что различить их не всякому под силу. И староверческий мир духовной чистоты не освобожден от привычных для одной шестой части суши внешних примет запустения. Неподалеку от церкви Рождества Пресвятой Богородицы – облупленный Ленин; за углом кое-как крашенного в розовое дома культуры со сталинским античным портиком спрятался соцреалистический Рыбак на постаменте (еще один клон румынских Докера и Матроса); местный судоремонтный завод уж который год простаивает, отчего его водные окрестности походят на кладбище огромных ржавых консервных банок. Остановился и местный рыбозавод, хотя рыбу в Дунае ловить не прекратили. В Вилкове неприбрано, запущено, здесь тоже ко всему, что не свое, многие относятся как к чужому.
   Краеведы продолжают парадный рассказ о малой родине: “Упруг, торжественен и строг дельтовый шаг Дуная. Ритм жизни Вилкова зависит от направления и силы ветра, уровня вод и времени года – большинство живущих здесь вовлечены в естественный круг времени”. “Естественный круг” в Вилкове и впрямь материализован, именно этот круг многократно пыталась разорвать государственная власть – любая, в том числе и этнически близкая местным жителям. Вилково терпело от любого государства, поскольку для любого правительства его жители были инакими. В умении переносить гонения, приспосабливаться к обстоятельствам, сохраняя веру и не теряя ее, может быть, и состоит главный опыт староверчества.
   Липоване по-прежнему пишут “Иисус” с одним “и”, не допускают замены земных поклонов на поясные, крестятся двуперстием, сохраняют знаменное пение в храме, не рыбачат в церковные праздники, даже в Пасхальную неделю, когда сельдь идет в Дунай густыми косяками. Новые времена еще не до конца размыли староверческую бытовую культуру, подчиняющую календарь и смысл человеческой жизни общинным ритуалам и соборным решениям. Впрочем, побег от мира – в исторической перспективе вещь бесперспективная, поэтому история многократно настигала Вилково, городок, вроде бы отделившийся от любой большой земли настолько, что он фактически и выстроен на воде. Но и в Вилкове купцы обсчитывали рыбаков; и здесь воцарялся революционный хаос; и сюда приходила очередная война, а за ней очередная чужая власть; и здесь коммунизм искоренял религию – на месте кладбища построили детский сад, храм отдали под рыбный склад.
   В начале 1918 года оборону Вилкова от румынской армии пытался организовать Анатолий Железняков – матрос Железняк, тот самый, якобы распустивший Учредительное собрание из-за усталости караула Таврического дворца. Вести революционную работу на Румынский фронт Железнякова направили после того, как бойцы его отличавшегося “идейным анархизмом” отряда были разоружены в Петрограде латышскими стрелками за “беспробудное пьянство, ограбление прохожих и кражи в городе”. Десант из тысячи красных моряков и гвардейцев защищал Вилково две недели, но регулярным войскам вооруженные крестьяне и анархисты Железняка противостоять не смогли. Дельта Дуная на четверть века попала под контроль Бухареста, а знаменитый матрос, назначенный командиром бригады бронепоездов, погиб летом 1919 года. “Все годы румынской оккупации трудящиеся Вилкова, насильственно разделенные с Советской Родиной, чувствовали себя частью советского народа… – писал в 1984 году в очерке “Вилково” партийный публицист Александр Рыковцев. – Лето 1940-го принесло вилковчанам долгожданную свободу. Освободителей встречали цветами, повсюду звучали песни, разученные тайком в годы оккупации. Над Дунаем широко и привольно лились слова “Широка страна моя родная”, “По долинам и по взгорьям”, “Песни о Каховке”. В единый мощный хор слились голоса рыбаков и красноармейцев…”
Рыковцев вдохновенно рассказывает о 76-летнем Никите Марченко, который одним из первых вступил в колхоз и вместе со своими четырьмя сыновьями составил рыболовецкую бригаду. И вот когда в апреле пошла дунайская сельдь, бригада выполнила месячный план на 1060 процентов. Дальнейшее известно: “мирная жизнь была вероломно прервана”, однако после нового изгнания захватчиков с бессарабской земли хор старообрядцев и красноармейцев разливался над Дунаем еще почти полвека, пока советская власть не исчерпала себя даже над вечными речными водами.
   Тогда, видать, и стихли песни.
   Противоположный берег Килийского гирла сплошь покрыт кудрявым лесом, живого иностранного присутствия в зарослях через реку не видно. Украинские пограничники охраняют труд и отдых вилковчан на рубеже с Евросоюзом, во-он над Дунаем торчит наблюдательная вышка цвета хаки. К румынам в Вилкове относятся без симпатий, но на чужой правый берег ездят регулярно – в липованские села, справлять религиозные праздники, проведать знакомых. На вопрос, часто ли бывают в недалекой иностранной Сулине, отвечают, пожимая плечами: “А что там делать?” Такого мнения, впрочем, придерживаются не все: в Сулине функционирует бойкий украинский рынок.
   Будничное существование Вилкова счастливо избавлено от всех пороков мегаполиса. Ночью за окнами слышны исключительно природные звуки: лай собак и комариный писк, под утро – птичий щебет и лягушачье кваканье. В дельте Дуная, узнал я из британского научно-популярного фильма, насчитывается три миллиона лягушек, численность популяции раков в одном только озере Катлабух достигает пятнадцати миллионов особей. Директор Дунайского биосферного заповедника Александр Волошкевич подтвердил мне, что в дельте реки обитают птицы 281 вида и водятся рыбы 106 видов. Даже не 180 и не 91, как написано в справочнике, а вот именно что 281 и 106, потому что ученые замечают все новых и новых пришельцев. Здесь, собственно, большее видовое разнообразие рыбы, чем в любом другом речном районе Европы, но, конечно, это дело при некотором старании поправимое. Доктор биологии Волошкевич руководит огромным природным хозяйством , на которое зарятся и браконьеры, и бизнесмены, и депутаты разных уровней, все со своими неблагородными целями. С воды я имел возможность полюбоваться новоукраинским островным поместьем: православный храм рядом с рустикального стиля особняком, вертолетная площадка, теннисные корты.
   Сложный биосферный комплекс дельты Дуная, в котором все динамично взаимосвязано, Волошкевич, словно пограничник, защищает от небрежного вторжения человека, хотя, как показывает практика, даже добронамеренное вмешательство в речную жизнь способно принести неприятные неожиданности. Скажем, построили новые шлюзы – изменились маршруты миграции рыб. Один из главных факторов влияния на дельту Дуная – изменение баланса речного стока: столетие назад Килийский рукав забирал семьдесят процентов общего объема, сейчас затрата воды в нем на четверть меньше. Причин несколько, они не до конца дефинированы, о соотношении природного и антропогенного компонентов спорят политики и ученые. Речь, во-первых, может идти о естественных процессах. Во-вторых, еще в 1904 году Румыния построила на мысе Измаильский Чатал (в самой вершине дельты, где река распадается на два широких рукава) струенаправляющую дамбу, чтобы в ущерб Килийскому увеличить водность “своего” Тулчинского гирла. Сколь ни широк Дунай у Измаила и Вилкова, но раньше река здесь отличалась еще большей полноводностью. Или нет? Ведь и дельта столетие назад имела иную конфигурацию.
   Был такой афинский мудрец Кратил, последователь Гераклита, автора учения о текучести вещей (“Все течет и движется, и ничего не пребывает”), фрагментом которого является затертая до банальности максима о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Этот Кратил развил концепцию Гераклита: мир столь изменчив и до такой степени лишен устойчивых качеств, что явления и понятия в принципе невозможно охарактеризовать определенными высказываниями или же можно говорить о них все что угодно. Кратил полагал, что в реку в ее релятивистском значении нельзя войти даже один раз. Такой способ миросозерцания привел философа к членовредительству: он выколол себе глаза, чтобы не видеть несовершенства мира. Кратил был младшим современником Геродота, который, как мы помним, первым из античных ученых описал низовья Истра. Геродот путешествовал по дельте Дуная примерно 2460 лет назад. Интересно, это был тот же Дунай, что и сейчас, или совсем другой?
   Время больших, социалистического типа экспериментов над природой, к счастью, миновало. В дунайской дельте последний в серии таких опытов произвели в 1970-е годы, когда согласно директивам XXV съезда КПСС решено было опреснить самый большой на северо-западном побережье Черного моря (площадью за двести квадратных километров) лиман Сасык и превратить его в звено Дунай-Днестровской оросительной системы. Называлось это так: “Смелый проект переброски дунайских вод в степные просторы Причерноморья”. Смелый проект предполагал слияние трех больших украинских рек – Дуная, Днепра и Днестра. Институт “Укргипроводхоз” подсчитал, что часть стока дунайских вод (от 16 до 23 кубических километров в год) можно перебросить по трассе 277-километрового канала в засушливые области республики. Начали с самого юга: лиман Сасык (Сасик) отделили от моря дамбой и превратили в водохранилище. Пятьсот миллионов тонн кубометров воды откачали, взамен через новый заборный канал напрудили в громадную яму воду Дуная. Хотели как лучше (“…человек стал управлять природными процессами”, – понадеялся Александр Рыковцев), но не учли, что сотни тысяч кубометров ила откажутся опресняться, что со дна водоема бьют минерализованные источники, что лиман имеет коренную связь с морем.
   Система естественного самоочищения оказалась нарушенной. В результате десятки тысяч гектаров поливных земель в степях Буджака засолились, вода в Сасыке перестала быть морской, но и речной не стала. Вот итоги воплощения проекта в жизнь (цитирую по научному документу со сложным названием): “Заиливание, разрушение ландшафтов, заболачивание, подтопление населенных пунктов, загрязненность паразитами, нарушение гидрологического режима, загрязнение Черного моря сточными водами. В водохранилище накапливаются токсические вещества и тяжелые металлы, из-за гниения водорослей происходит цветение воды”. Сасык стал по-новому соответствовать своему турецкому названию – “вонючий”, – которое издавна прижилось потому, что в часы отлива здесь ощущался запах сероводорода. Грязи Сасыка, когда он был лиманом, считались лечебными, на берегу построили бальнеологический санаторий. А теперь лечить нечем.
   “Продолжить строительство канала Дунай – Днепр вследствие определенных экономических и политических изменений не удалось”. В 1994 году полив из Сасыка запретили. Сасык превратился в проблемную природную зону: водохранилище гниет, вода его цветет, рыба его непригодна к употреблению, жизнь на его берегах небезопасна. Расплодившихся сасыкских карасей (этих рыб здесь остроумно называют “водяными тараканами”), несмотря ни на что, вылавливают и продают. Жители окрестных деревень требуют снова соединить Сасык с морем и вернуть его к естественному состоянию лимана, позволив природе когда-нибудь возродить то, что так быстро погубил человек. Как у братьев Стругацких: “Была деревня, и был лес. Лес был сильнее, лес всегда был и всегда будет сильнее… Это просто жизнь”.
   Может быть, именно потому, что “лес сильнее”, природные богатства дунайской дельты, на глазок горожанина, все еще кажутся неисчерпаемыми. От грандиозной речной панорамы, от плавней с непугаными цаплями и бакланами, от бесконечных проток и затонов с высоченными шумливыми тростниками захватывает дух. Как захватывает дух везде, где вмешательство человека в природу почти незаметно или незаметно вовсе, где человек не пытается переделать мир по своему представлению, а старается приспособиться к нему, хочет принять во всей сложности и простоте. Старая вера Христова, наверное, учит этому лучше любой новой, – очевидно, вилковчане счастливы в тростниковых домишках без электричества, до которых можно добраться только по воде.
   Выдумщик Милорад Павич поместил сюда, в устье Дуная, остров мертвых, своего рода ад античного человека. По этому клочку суши бродят тени умерших и в память о живом прошлом носят в маленьких зеркалах свои забытые отражения. Доставляет на остров мертвые тени перевозчик Харон, который умеет веслом ловить ветер, а охраняет потусторонний мир “пес Цербер с кровавыми боками, наполовину ослепший, потому что он уже двадцать тысяч лет бьет себя самого хвостом по глазам”. И если у истока реки окунуть в воду грецкий орех, предупреждает Павич, то на острове в дельте Дуная его наверняка съедят мертвые… Я вглядывался в шумливые заросли камышей, но зоркости мне не хватало. Пока не хватило, утешил я себя, время моего острова еще не пришло.
   В дунайской дельте нет безвкусного буйства цветов, а есть гармоничное сочетание природных красок, разных оттенков мутной воды. Нет сверкающей голубизны, даже небо, огромной чашкой накрывающее плавни, здесь не слишком яркое. Как в торговом зале магазина одежды для активного отдыха и путешествий Bushman, где все артикулы – тонов натуральных льна, хлопка, шерсти, бамбука, кожи. Во время путешествия к нулевому километру на мне была майка колера песочной отмели, клетчатая рубашка окраса двух сторон листа облепихи, кеды и бриджи оттенков початка узколистного рогоза, а также шляпа ведром фасона Airhead. В каталоге эта коллекция обозначена Breezy, и в окрестностях Вилкова я сравнил бы ее цвета с молодым побегом водяного ореха чилим (научное название – рогульник плавающий). Плод чилима, который дунайские поэты иногда сравнивают с головой быка, рекомендован здесь приезжим в качестве сувенира – его крахмалистое семя, покрытое роговистой оболочкой с маленькими колючками, служит изящным украшением офисной столешницы. Теперь и моей тоже.
   С красотами дельты меня знакомил вилковчанин Игорь Чайков, чисто выбритый адмирал флота деревянных и металлических лодок – на любую дунайскую погоду и на любое речное занятие. Игорь был облачен в голубые джинсы и белую майку; в отличие от меня на крутой волне посередине Килийского гирла дунайский кормчий выглядел совершенно естественно. За полдня водных дорог мы едва успели очертить широкий круг тем для обстоятельного разговора: живое разнообразие плавней, строгий контрольно-пропускной режим биосферного заповедника, способы очистки речного дна, обычаи староверов, советское наследие Вилкова и его новое туристическое бытие. Игорь играючи различал породы парящих и плавающих птиц, терпеливо разъяснял мне особенности сезонного рыбного лова, показывал, как в Вилкове строят тростниковые дома, нахваливал клубнику, которую местные дачники возделывают на илистой островной почве. Вилковская царь-рыба – белуга размером с теленка, но такая десятилетиями никому не попадалась (последнюю огромную, весом 750 килограммов,– это я вычитал в вилковской хронике советского времени – изловил в 1950 году некто Федор Шаповалов); местные жар-птицы – розовые пеликаны, вон они, носатые, посмотри; местная трын-трава – тростник, нигде в мире не растет столько тростника, сколько в дельте Дуная. Поскольку в Вилкове уже почти не ремонтируют суда, поскольку не ловят уже столько рыбы, то экономика и держится теперь, помимо туризма, на заготовке и продаже тростника… Тут наш разговор прервался, потому что на горизонте показалось море.
   Конец реки – это конец моего пути по Дунаю и конец этой книги. Знак “0 км” установлен в развлечение туристам у северо-восточной оконечности острова Анкудинов на поросшей жестким кустарником песчаной косе. Посторонним тут ничего нельзя делать – ни купаться, ни ловить рыбу; даже пешее передвижение ограниченно. У подножия двухметрового нуля я выкурил давно заначенную сигарету – последнюю из пачки, когда-то распечатанной у истока Дуная, в Шварцвальде. Над головой у меня было сколько хочешь неба, вокруг меня было сколько хочешь воды, зелени и майской тишины. Вдали вода меняла цвет и там, где ветер с моря встречался с дунайской волной, образовывала неровный барьер, похожий на туго скрученный канат. Этот барьер издалека казался высоким, выше моего роста, а сам я как будто бы сидел на дне огромной тарелки.
   По структуре текста здесь требуется цитата, но не буду притворяться, что, глядя на слияние реки и моря, я якобы наизусть декламировал сам себе Кеннета Грэма. Нет, конечно, но автор “Ветра в ивах”, согласитесь, вознес прекрасную молитву Реке. Разве скажешь лучше: “Будь возле реки, и в реке, и вместе с рекой, и на реке. Она мне брат, и сестра, и все тетки, вместе взятые, она и приятель, и еда, и питье, и, конечно, баня и прачечная. Это мой мир, и ничего другого себе я не желаю. Что она не может дать, того и желать нет смысла, чего она не знает, того и знать не следует…”
   2015 г.
   Андрей Шарый
   Ссылка: http://coollib.com/b/323896/read

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*Выберите изображение для Вашего комментария (GIF, PNG, JPG, JPEG): Файл не должен превышать 5 мб.

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.